Материалы современных словарей арготизмов показывают, что семантика мотива остается устойчивой: "богатый человек" обозначается рядом синонимов, среди которых - "бобер", "бобр", "мохнатый", "с бородой", "шуба"; "мохнорылым" называют взяточника; отсутствие шерсти (волосяного покрова), напротив, ассоциируется с бедностью: так, "бесшерстный" означает "неимущий человек", "остриженным" называется "потерпевший,
жертва.

Доминирующие мотивы "быть чужим", "быть богатым" в свою очередь образуют мотив "чужие люди - богатые". "Чужие" появляются извне или следы их былого пребывания обнаруживаются за пределами человеческого мира (в земле), при этом они обладают богатством. Следовательно, представители "иного" мира - богатые или, наоборот, чье-либо богатство заставляет предположить связь этого персонажа с "иным" миром.

Доминирующий сюжетообразующий мотив также имеет мифологическую семантику. Наиболее подробно автором были исследованы предания о белой березе. Вначале - на материале Омской обл., а затем на общесибирском материале. Предания, в которых исчезновение (гибель) аборигенов связано с появлением в их местах "белой березы" ("белого дерева", "белого леса"), были записаны также в XIX-XX вв. на Русском Севере, Урале, в Западной и Восточной Сибири.

Уместно привести один из таких текстов (в сокращении), опубликованный П. Городцовым:

"Во времена очень древние... на увале жил дикий народ чудь. Люди этого народа были ростом малы, почти что в половину роста наших русских людей <...> Чуди были люди дикие и жили в землянках <...> В те времена в здешних местах рос только красный лес.., березы люди совсем не знали и не видали. С течением времени в лесах появилось белое дерево - береза, и чудь стала размышлять о значении этого небывалого явления и... решила, что появится белый царь, который овладеет этими местами подобно тому, как белое дерево распространило свое владычество в этих местах. Чудь пришла в ужас от этого обстоятельства и порешила: лучше нам умереть своей смертью от своей руки, чем принять смерть от руки чужеземных пришельцев. И вот в один и тот же день чудь собралась - каждая семья в своей землянке, забрали туда все свои пожитки и сокровища, подрубили столбы, - крыша рухнула и задавила дикарей. Так прекратила свое существование чудь...".

Ряд мотивов этого текста совпадает с мотивами преданий фольклорного архива ОмГПУ:

"Раньше, говорят, люди были. Будто как-то эти люди стали прятаться. Пошел, говорят, белый лес, будет белый народ, нам житья не будет. И будто бы, от стариков я слыхал, закапывались в землю"; "Говорили, что люди дикие жили. Когда белые березы стали расти, то они предположили, что белые люди скоро придут... Вот они стали эти курганы делать и закапывались туда...".

Большое сходство преданий вызывало у авторов желание объяснить, почему именно береза играла роль "рокового" дерева, вызывающего гибель древнего народа.

Эти попытки предпринимались с XIX в. В.П. Кругляшова впервые высказала предположение о связи образа березы с верованиями, однако считала, что "вначале мотив белой березы возник в среде нерусских людей, вероятнее всего татар, но постепенно он вошел в русские предания о чуди, о татарах (критическое отношение к власти белого царя...)".

Анализ этнографических материалов не выявил сугубо негативного отношения к березе ни у ряда угорских народов, ни у русских, но зато показал, что представление о березе в культурах разных этносов амбивалентно (это находит свое выражение в обрядах и в устной традиции), то есть береза может в разных случаях соотноситься с каждым членом оппозиции жизнь / смерть. Но в русских преданиях образ "белой березы" не является изолированным, его семантика в полной мере проявляется только в противопоставлении образу аборигенов - "диких", "мохнатых", "черных" людей.

Многократные попытки отыскать потомков фольклорной чуди, как известно, оказались бесплодными, однако до последнего времени сохраняется традиция рассматривать предания как исторические, причем обнаруживается стремление показать, что "общая тенденция в развитии мотива - преодоление мифем в его структуре, вытеснение их реалистическими элементами". Исследование текстов показывает, что мифологические мотивы в преданиях не только не "вытесняются" реалистическими элементами, но образуют устойчивую систему.

Выше мы показали системность мотивов образа исчезнувших аборигенов, теперь можно наблюдать, как оппозиция белый / черный порождает сюжет: гибель черных аборигенов-предшественников в результате появления белого дерева, символизирующего приход новых (белых) людей.

Следует еще раз подчеркнуть, что семантика цвета в устной традиции не имеет прямого соотнесения с реальным цветом кожи представителей исторических этносов.

Например, Ремезовская летопись включает интересное татарское предание о битве двух зверей, символизирующих русских и татар:

"При Кучюме же видение бысть, два зверя исходяще со сторон острова из Ыртыша и Тобола и битву учиняша между собой велию; Иртышной же бел и велик, волосистой, с вола, подобие волку; Тоболной же мал и черн, подобен псу гончему, якожь в битве одолевати большаго и мертва излагати и в воду уходити, и болшей оживаше и в воду уходя". Волхвы дали Кучуму такое толкование видения: "Болший зверь твое царство, а малый русский воин, имат быти вскоре и тако тя умерщвляти и пленити и в раз-хищение отгнати и грады твои взяти".

В этом тексте БЕЛЫЙ зверь означал ТАТАР, а ЧЕРНЫЙ - РУССКИХ. Белый цвет связан со значением татар как будущей жертвы, поскольку "белый" имеет сложную семантику, в том числе может быть связан с представлением о смерти (напр., "БЕЛОЕ дерево"). Белого затравленного зверя гонит черный, похожий на гончего пса. Здесь черный цвет явно связан со значением русских как врагов татар, а образ врага является частью более широкого понятия - образ "чужого".

Даже в имени Черного Арапина, персонажа эпических песен южных славян, эпитет "черный" обусловлен его образом врага и не связан напрямую с цветом его кожи. Негативное значение черного цвета в паре черный / белый подробно рассмотрел В. Тэрнер, исследовавший универсальную цветовую триаду.

В русских же преданиях о самопогребении "чудь" ("чуди"), "дикие люди", "дикари" изображены не как явные враги, а как "чужие", так как они, по народным представлениям, погибли еще до прихода русских. Таким образом, исследование показало, что предания об исчезнувших народах квазиисторичны, сюжеты имеют этиологическую семантику, поскольку призваны объяснить остатки различных древних сооружений, а также судьбу тех, кто некогда их построил.

Исследование преданий, безусловно, должно быть продолжено, однако уже полученные результаты заставляют внести некоторые уточнения в предложенное определение преданий, то есть считать их конститутивным признаком наличие в тексте мифологических мотивов и признать "информативную" функцию квазиинформативной.