Губернатор, проводив ветерана и вместе с ним Третьякова, который о чем-то тихо и коротко переговорил с ним, Кандидату указал на стул, на котором только что сидел старик. Сам сел напротив.

Окинул взглядом изучающим Кандидата на должность руководителя областной культуры, вопросил:
— Что можете сказать о вашей будущей работе? Кандидат на должность начальника Управления культуры еще в приемной вычислил, что губернатор начнет разговор именно с такого спроса. Приготовился, посчитав, что должен заверить губернатора: во-первых и главных, что в области с культурой наведет порядок. Может, слегка покритиковать старое руководство? Само собой о том, что несвоевременно выплачивается работникам культуры зарплата, говорить не надо, губернатор и без него об этом знает. Надо, в основном, о перспективах. Конечно, неплохо бы о том, что музыкальному театру требуется большой ремонт. Другим культурным учреждениям — тоже. Деньги большие нужны.
Пожалуй, и об этом сейчас не к месту будет. Надо только о планах, перспективах... Высказать свое видение культуры, искусства, спорта на ближайшее будущее... Свой взгляд на всё это, разумеется, в позитивном плане.

И вот сидит, глядит в каком-то замешательстве, смущении ли на губернатора. Молчит. Всего лишь две-три секунды назад так хорошо знал, о чем сказать, теперь — выдуло будто всё из головы.

Припухлые губы губернатора дрогнули в понимающей улыбке, сказал доброжелательным тоном:
— Ну что, уважаемый товарищ, нечего сказать, что ль? Или чего-то опасаетесь? Говорите всё как на духу... Конечно, и с зарплатой плохо, и с ремонтом культучреж-дений... Кругом — одни проблемы, и все упираются в финансы... Мне же хотелось бы услышать от вас, как вы понимаете, видите культуру в перспективе? В чем усматриваете в вашей будущей работе главное направление?

Он слушал губернатора, хорошо улавливая благожелательность в его голосе, понимая, что он хочет услышать от него то, о чем и думал сказать. Но в голове густым, мельтешащим роем, забивая всё, мысль, что перед ним не совсем обычный человек! Что, несмотря на его ободряющую улыбку, добрые глаза, ласковый голос — всю эту видимую и слышимую простоту — человек характера цельного, твердого, и простота его — высокая! Наверное, таким и должен быть близкий к совершенству, большой, маститый руководитель, что при всей его занятости хозяйственными делами можно только поражаться: как находит время основательно заниматься и культурой, и искусством, и спортом?!

Здравоохранение, образование, наука, производство — промышленное и сельское — требуют его внимания, заботы, каких-то непростых в это, тоже очень непростое, время решений.

Один оборонный комплекс какие только хлопоты доставляет! У него же хватает сил и времени масштабно большой политикой заниматься. И не менее глубоко и действенно — борьбой с наркоманией. Взвалил еще на плечи свои проблему с газификацией всей почти области... Однако как-то непостижимо везде успевает? Будто сутки у него двойные. Или так спрессовывает свое время, что трудно и определение этому дать. А тут еще горлопаны разные. Удивительно, как можно в таком шквале критики не расслабиться, быть невероятно собранным, работоспособным?!

Переживает, конечно. Где-то в глубине души, может, целая трагедия. Человек же! Надо, по всем вероятиям, признать, что в такое смутное время его должность самая трудная, незащищенная, легко уязвимая.

Пусть бы кто попробовал при старой власти, думал он, как и ушедший старик, чуть ранее сказывал губернатору, покритиковать руководителя области, даже более мелкого областного чиновника — смели бы такого одним махом...

— Ну, — уже нетерпеливо спрашивает губернатор,
— о чем думаем? Говорите. Слушаю.
— О вас думаю, Леонид Константинович, — неожиданно для себя признался тот. И то, что недодумал, вернее, скорым вихрем закрутилось в голове, продолжил вслух:
— Вот вы спрашиваете о моих взглядах на перспективу нашей культуры, о сегодняшнем ее состоянии... При прежнем режиме я бы сказал, что всё у нас более чем хорошо. На «культурном фронте», как и на всех других, мы идем вперед «семимильными шагами». Никто вроде не видел тогда, что топчемся на одном месте, что регресс у нас. Так было, но не так говорили. Сейчас ударились в другую сторону. Десять лет друг друга бичуем, занимаемся мазохизмом — не половым, имею в виду. Сами себя проклинаем. Россию клянем. А того не понимаем, что этим унижаем самих себя.

— Был только что ветеран у меня, — сказал губернатор, — говорил почти то же самое, несколько, правда, другими словами. Настаивал, чтоб «прихлопнуть» всю эту негативную пропаганду. С критиканами расправиться... Но я от вас не об этом хотел бы услышать...

— Я понял ваш вопрос, Леонид Константинович, — сказал собеседник, — вот и подхожу к ответу. Хотя в моей преамбуле тоже есть элемент культуры... Вот к чему веду. В 1992 году я был в Аргентине. В Буэнос-Айресе. Шли по улице. Зашли в магазин по продаже портфелей. И нам продавец, узнав, что мы русские, говорит: «Мы ставили раньше Советский Союз в пример всем другим государствам, идеализировали вас! Почему у вас такое случилось?! СССР для нас был почти как путеводная звезда». Вот я и думаю: почему идеализировали наш тоталитарный, почти рабовладельческий режим?

— Почему? — в глазах губернатора заинтересованность, нетерпеливое ожидание ответа. Он их, глаза свои, с собеседника не спускает и как бы даже требует ими: «Ну давай, давай, выкладывай всё, что думаешь».

— Потому, — в голосе того не то укор, не то огорчение, — что политика агитпропа в Союзе была на высоте. А сегодня, — и руками развел от недоумения за сегодняшний агитпроп. — Тут надо отдать должное Советам. Их пропаганда — газеты, радио, телевидение, все эти бесчисленные разъездные лекторы — всех переигрывали. На это она, бывшая власть, средств не жалела. Здесь как бы у природы подсмотрела: чтобы прорасти одному семени, выжить одному ростку, она, природа, производит и рассеивает их тысячи. — И как бы с вопросом к губернатору: — Почему мы сейчас говорим только о плохом?.. Тоже как бы сеем — но чертополох один.
Губернатор поощрительно кивает: слушаю-де...

— Разве мало у нас хорошего? А мы — только плохое! Включаешь телевизор, и на любом канале: плохо и плохо. Там лопнуло, там взорвалось, там убили... И всё это с каким-то сладострастием, смаком. Есть хорошая поговорка: если тебя сто раз назвать свиньей — ты захрюкаешь.
— Народную мудрость не оспоришь, — соглашается губернатор.
Валентин Александрович, тихо открыв дверь, заходит, садится подле губернатора, лицо напряженное: видно, что волнуется. Его кандидатура. Вдруг чем-то не покажется губернатору. И он скажет: кого ты мне рекомендуешь?!

Кандидат, быстро освоившись здесь, как и всякая творческая личность, проникнувшись доверием к губернатору, усматривая в его мягкой улыбке, теплом, заинтересованном взгляде благорасположение к себе, больше не думает о том, как бы ему понравиться губернатору; что на душе, то и в словах:
— Вот если бы мы даже в это трудное время говорили, писали: нет — выползем!.. Не из такого состояния выползали...
— Не выползали, — поправляет губернатор, — выходили достойно.
— Выйдем, — соглашается тот, —.. .мы иначе бы видели себя и окружающее... Конечно, есть люди, которым живется трудно. Очень даже... Но у нас золотой народ
— в большинстве своем. Смог вынести столько! Историю России читаешь: не было ни одного спокойного века. То воевали, то реформировались, то неурожай, то повальные болезни, другие невзгоды. Перенесли всё, перетерпели. Народ прошел через все эти тяготы и лишения, сохранив в себе щедрость души, доброту сердца. И что бы кто ни говорил... — Помолчал. Подумал. Улыбнулся доверчиво губернатору.

— Вот вы спрашиваете мое видение сегодняшнего состояния культуры и ее перспективы... —Соискатель
— говорун отменный, большой эрудит в области культуры. — Главная проблема у нас — это чтобы работники культуры вернули себе чувство собственного достоинства и гордости за то, что ты работаешь в культуре... Что ты не зря ешь хлеб — это я больше о руководителях в сфере культуры, — что ты сумел сплотить коллектив, что люди поверили тебе в том, что отрасль эта, пусть одна из самых трудных, но и самых важных, нужных. Вот, к примеру, расхристанная войной, раздерганная Эфиопия, а министр культуры там
— второе лицо в государстве. Или в бывшем Советском Союзе. Все отношения, особенно с капиталистическими странами, восстанавливались прежде всего через культурные связи...

Губернатор слушал с той же внимательностью. Это вдохновляет собеседника.
— Сейчас самая главная задача, — говорит он всё с большей твердостью в голосе, — это всемерно укрепить уверенность в людях, что рано или поздно о нас вновь будут говорить как о великой нации... чтоб и там, и здесь представление о нашей культуре не было, как о мужике в «азяме» с «бычком» в зубах и с гармошкой на ремне через плечо.
Даже у многих наших людей такое представление о культуре: ну что, мол, ваша работа — пой да пляши.

А ты выйди: спляши и спой... Талант нужен, а он редок. И таких людей надо беречь.
Беречь, заботиться и вспоминать о наших выдающихся людях — артистах, музыкантах, писателях — надо не тогда, когда они уходят из жизни. Надо научиться их при жизни уважать, потому что эти люди создают будущее нашего государства...
— Здесь, мне кажется, — в шутку, всерьез ли не согласился с ним губернатор, — что талант при жизни в России не имеет слишком большой поддержки — это в какой-то мере и правильно. Талант проявляется через большой, упорный труд. Поддержка — моральная и материальная — только расслабляет, губит талант... Что? Не согласен?

Соискатель должности, не желая вступать в спор, передернул неопределенно плечами, заговорил о другом:
— Вот еще проблема... Создаются комиссии по наркомании, токсикомании, правонарушениям... Может, лучше эти деньги — на развитие школ искусств? В Омске было 14 музыкальных, 3 художественные школы, недавно открыто еще 6 музыкальных школ. Почти десять тысяч ребят учатся в них. И ни одного правонарушения. Это ли не показатель того, что ребенок, попадая в мир прекрасного, становится другим? Если он буйный — усмиряется, озорник — становится тише. У него другой кругозор, потому что другой круг общения... Так семь лет. К четырнадцати годам вырастает высоконравственный человек.

Через десять-пятнадцать лет мы можем иметь другое общество, если за культуру будут ратовать не только работники культуры, а всё общество. В городе 176 общеобразовательных школ. Параллельно должно быть 176 школ искусств: художественных, музыкальных. Тогда не надо будет беспокоиться, что дети по подъездам лампочки бьют, на стенах дурь рисуют и пишут.

Прозрение у нас, конечно, наступит, но, как всегда, с опозданием. В сытой и довольной Америке все знают ее гимн, с уважением к флагу... У нас к символам равнодушны. Даже руководители. Получили такое общество, какое хотели!

Древние требовали: хлеба и зрелищ. Хлеб вырастим. Сельское хозяйство и промышленность восстановим. Потеряем культуру — восстановить ее будет трудно.
Сейчас у нас «тыканье». А было — «Милостивый государь», «Ваш покорный слуга»... Надо запретить показывать грязь. Прав ваш посетитель! Убили, украли — это для милицейских сводок. Взяли и убрали с экранов спектакли, встречи с интересными людьми, добрые старые фильмы... Для чего нагнетать ужасы, тоску, страх? Мы должны учить людей культуре производства, культуре общения, культуре бытия.
Когда в Южной Корее закончилась война, они стали создавать в первую очередь высшие учебные заведения —«ученые, образованные люди — и сделали это «корейское чудо», второе после Японии.

Культуру надо чрезвычайными мерами восстанавливать...
Несмотря на затяжной монолог, губернатор остался в какой-то мере удовлетворен и сказанным, и самим кандидатом на должность руководителя областной культуры.
Считая его уже принявшим этот пост, провожая, высказал свое пожелание:
— Я хотел бы встретиться с работниками культуры.
— Откинулся на спинку стула, поморщил раздумчиво лоб. — Но я бы не хотел, чтобы мне задавали вопросы о протекающей крыше, о нехватке музыкальных инструментов. Я бы хотел поговорить о творчестве. Обсудить, может, интересную книгу, поговорить о каком-то концерте, спектакле, о взаимоотношениях в коллективах. Этакий разговор — типа диспута. Как раньше было: поспорить, побеседовать, не навязывая своего мнения. Искренне хотел бы такой встречи.

Тот, посчитав себя тоже уже назначенным, от дверей, сведя к переносью брови, показывая, что думает, тотчас вскинул их вверх: дескать, надумал, такую встречу мы сделаем. Мне нужно только время, чтобы освоиться, высветить, кто чего стоит.