Губернатор проснулся как бы от какого внутреннего толчка. За окном — ноябрьские смутно-серые сумерки.

Он включил настольную лампу, чтобы сверить время по часам: было ровно шесть. Выключив свет, вновь опустил голову на подушку... Как ни уставал бы он за прошлый день, как поздно ни лег бы в постель, внутренний будильник поднимал его ровно в шесть: предвиделся ли впереди будний, наполненный заботами и работой день; воскресный ли, как сегодня, когда он мог немного расслабить собранные всю неделю в единый кулак чувства и мысли, сосредоточенные на одной лишь работе...

Изредка, в такие будничные пробуждения, горькие складки ложились на лицо: «Ну чего тебе надо? Почему больше других?! Живут же люди спокойно-размеренной жизнью, в удовольствие себе. Как говаривал один старик в его исилькульское детство, давно, по всем вероятиям, умерший: «Пилось бы да елось, всё остальное — на ум не шло».

Были тогда военные и первые послевоенные, невообразимые для сегодняшнего поколения тяжелые годы. А ведь жил человек — полубосой, полуголодный — в свое удовольствие. Мог же настроить себя, свой внутренний мир на добродушный лад, принимая все* — каким бы невыносимо трудным оно ни было — как благословенный дар Божий. Так и говорил: «Даст Бог день, даст и пищу — что телу, что душе». Дни Бог давал безотказно, пищи — не всегда. И на это у старичка была утешительная присловица: «Живу яко птица небесная. Пошлет Господь зернышек, склюю, нет — перетерплю. Христос терпел и нам велел...»

Леонид Константинович улыбался, вспоминая нетужилого старичка. Но не завидовал его беспечности. Жалел легонько. Жизнь растительная, по его убеждению, не дар Божий, а наказание. Не для него это... С младых лет сулило ему Провидение нести свой особый крест: не легкий, не беззаботный, но и не отвратный...

Нес он его безропотно, с каким-то даже внутренним просветлением, с мыслью, что все его трудности, что работа его, какой бы тяжелой ни была, — благо. А ропот — это так, мимолетное... Был согласен, что «кому много дано, с того много и спросится». Ему было дано: и глубокий здравый ум, и крепкая воля, и целеустремленный, трудолюбивый характер. Это для простого смертного — очень много.

С подросткового возраста стремился быть первым среди других. Стремление это не несло в себе ничего худого. Он не превозносил себя над окружающими. Не было в душе его той заносчивости, которая присуща людям мелкодушным, возведенным волею слепого случая на какую-либо мало-мальски руководящую должность. И вот такой «возведенец» уже не узнает своих бывших товарищей, плюет через брезгливо оттопыренную губу на всё и вся, что кажется ему ниже его... со своей колокольни, которая на самом деле не более чем болотная кочка, а он всего лишь лягушка на ней.

Быть первым (мы уже поясняли это, но и еще раз пояснить — не будет лишним) для Полежаева — это больше других трудиться, брать на себя большую ответственность в любом деле, взваливать на плечи груз, непосильный многим.
В общении с людьми... Первым здороваться с умыслом, ненароком ли обидевшим тебя человеком, первым прощать... Он знал людей. Хорошо понимал их. Видел и достоинства их, и недостатки. Последних, к сожалению, хватало у каждого. Были они и у него.
Человек во многом несовершенен, подвержен неисчислимым порокам. Кроме определенных Церковью семи главных смертных грехов: гордости, сребролюбия, блуда, гнева, чревоугодия, зависти, уныния — было еще множество других: и предательство, и жестокость, и ненависть. .. Но всяк ли и во всем ли виновен человек, совершающий эти грехи? Он был снисходителен ко многим людским порокам. В чем-то виноват бывает человек, где-то это просто беда его... Потому как таким уж зачат был, Создателем ли задуман? Недаром говорится: «Каким из люльки, таким и в могилку». И еще: «Тупо сковано — не наточишь, глупо рождено — не научишь».

Ему тоже ничто человеческое не было чуждо.
Умных, честных, трудолюбивых — искренне любил. Лукавых — в разных проявлениях — мог терпеть. Но вот не мог спокойно и терпеливо взирать на кликушествующие толпы разных демонстрантов. Вообще на толпу была аллергия. И, помимо аллергии, знание: чем многочисленнее толпа, тем она обезволеннее, тем более подвержена влиянию криводушных предводителей, умеющих загипнотизировать, довести ее до безумия.
Было до боли обидно за народ, собранный в толпу: ну как вы не поймете, что предводители «неподкупные» ваши — всего лишь наглые обманщики, за счет одурачивания вас наживающие себе политический капитал. Или, того хуже, осуществляющие какие-то меркантильные интересы.

И он не скрывал, что не любит толпу. Для него было не совсем объяснимо, несмотря на большую проницательность его ума: как это так, что человек вне толпы — личность, умное, здраво рассуждающее, волевое существо, — вместе, в скопище (читай: в толпе) обезволивается и глупеет?

.. .Через окно пробивалась рассветная синь. Проснувшись, он не сразу вставал — это были его самые творческие минуты. Лежал в тишине со свежей головой: перебирал в памяти пережитое накануне, что-то недоделанное, определяясь с делами на предстоящий день.

Сегодня, кроме того, что день выходной, он сулил ему — забыл на минуту,—что-то светло-радостное... И улыбнулся широко, вспомнив, что на это воскресенье митрополит Феодосии пригласил его почтить своим присутствием водружение на Христорождественский кафедральный собор куполов.