У родителей Леонида Константиновича до конца их совместной жизни отношения друг к дружке были трогательными, взаимоуважительными.
Ефросиния Ивановна, работящая, добронравная, была любима мужем, и она уважала своего Константина, рослого красавца (Полежаевы все были крупными, породистыми).

Леонид Константинович больше похож на мать. И не только внешностью, а такой же сострадательностью к чужому горю. Родительница говорила, что нет чужой беды... И он понимал ее.

Работая уже губернатором, переживал вместе с народом его перестроечную драму. Это была и его, скрываемая за внешней выдержанностью, большая внутренняя трагедия: видеть бедствия людей, особенно стариков — к пожилым людям он всегда относился с уважением, — но не в силах что-то существенное сделать для них. Сколько мог, конечно, делал. Но всё это считал — оно на самом деле было так—недостаточным, чтобы заметно улучшить их положение.

И не только стариков-пенсионеров. В тяжелом положении были учителя, врачи, работники культуры...
Они выстаивали часами, днями и сутками у здания Администрации области, держа в руках плакаты с обидными и несправедливыми по отношению к нему словами. Это его глубоко ранило. Но он оправдывал этих людей, терпел напраслину, понимая, что люди доведены до отчаяния «перестройкой». А хула против него писалась под воздействием старых чиновников, потерявших власть. Эти люди, истые партийцы, раздражали. Хотя понимал, что злобные подстрекатели — от партии они или нет — были, есть и всегда будут.

Люди-бесы — они на словах как бы сочувствующие человеку в беде, душой радующиеся несчастью других; это люди с иезуитской моралью: чем другому хуже, тем мне лучше, не отдавая себе отчета: почему?

Может, как-то сознавая, что они живут с дрянной душонкой, завидовали другим, духовно нормальным людям, чувствуя их внутреннее превосходство.
Леонид Константинович не был святым. Случалось, допускал и бестактность, несдержанность в общении с людьми. Но сколько потом горечи источала душа, долго не забывая допущенной оплошности, по которой нанес незаслуженную обиду человеку...
НЕЗАСЛУЖЕННУЮ — вот за что переживал.

С теми, кто «заслужил», — не церемонился. Но вот когда случалось ненароком, зазря обидеть...
Был по сути-то незначительный случай, которого он стыдился всю жизнь, может, с того случая стал более внимательно присматриваться и прислушиваться к людям, деля их по-библейски: «Яко же пастырь различает овны (овец) от козлищ (козлов)».

Работал он тогда прорабом на участке Жаножол с центром в Баянауле. Искали характерные места для бурения скважин, в которых могло быть достаточно воды для водопоя больших овечьих отар.
Прораб с бригадой взрывников ездил поначалу как бы на рекогносцировку: машина со взрывчаткой, двое-трое рабочих-взрывников.
Когда обнаруживали такое место, делали пробный взрыв.

И вот нашли кудук (колодец) — сухой, заброшенный; много лет, видать, им не пользовались.
Кудук был невдалеке от стойбища для овец, где вместе с овцами проживало несколько казахских семей — чабаны.

Заезжать в стойбище прораб не стал... После уже понял свою оплошность, что надо было встретиться с казахами, переговорить со старейшиной.
Прораб был тогда человеком молодым, мало еще вникающим в обычаи другого народа, считающимся с этим...

Потом пришло к нему, что любой вопрос легче решить путем переговоров, чем брать наскоком, с кондачка, ни с чем и ни с кем не считаясь.
Хотя уже знал, что казахи отличаются доверчивостью, особым гостеприимством, если поверят тебе, поймут, с чем ты к ним пришел... Если с добром, всегда что-то подскажут, посоветуют.

До этого никогда никакой враждебности с их стороны он не встречал. На этот раз подвела самонадеянность, обрадовался, что нашел старый кудук. Отдал взрывникам распоряжение: приступить к работе.

Те снимают шесть-семь мешков взрывчатки с машины, кладут их на бывший кудук. В мешках — такая взрывная сила!.. Разматывают бикфордов шнур... и тут прораб видит скачущих всадников. Ну, скачут и скачут... Взрывники с прорабом делают свое дело.
Верховые подскакали к ним: два молодых казаха и аксакал (старик) с седой, как обычно у казахов, редковолосой, клинышком бородкой.

Аксакал кричит:
— Ты, шайтан, — по-русски у него плохо получается. — Рус, что делаешь?! Это моя земля. Мой дом!.. Ты тут взрывать хочешь...
Знали аборигены, что русские люди приехали взрывать — об этом передают из стойбища в стойбище через «Большое ухо».

Со взрывами не всегда удачно получалось. Иногда от взрыва небольшая вода в колодце исчезала совсем, лишая овцеводов последнего скудного водопоя.
Прораб смотрит с любопытством на аксакала. Тот с решительностью в голосе:
— Я тебе не дам взрывать!..
— Как это не дашь? — усмехается наивной угрозе старика прораб. — Подожжем шнур и — ахнет!
— А-а, — с отчаянием в голосе аксакал, — тогда со мной взрывай!

Не успел прораб осмыслить сказанное стариком, как тот, сойдя с коня — в руке камча, одет в длиннополый чекмень, на ногах высокие сапоги, подбитые войлоком (в них они
— зимой и летом), — лег на мешки с аммоналом.
Молодые казахи молчат, с коней не слезают. Взрывники спрашивают у прораба: запаливать? Он им с беспечной лихостью: зажигай! И побежал огонек...

Смотрит прораб на старика: сейчас вскочит — и наутек...
Говорит молодым: уезжайте быстрее отсюда. Шнур
— на пять минут. Надо успеть отъехать хотя бы на километр.
Молодые, видно по лицам, в испуге. Переговариваются со стариком, что надо-де уезжать. Лошадь его наготове держат. Старик — лежит. Взрывники, отъехав на машине метров сто — сто пятьдесят: кричат прорабу: «Давай скорее сюда!»
Он им: «Как? Здесь же человек!» Они: «Взрывай, к чертовой матери, с ним!» — головорезы из тех самых «козлищ», для них человек что щепка.

Шнур горит. Огонек уже у ног прораба... И он, наконец, осознает, что делает неладное, нехорошее дело. Только сейчас приходит на ум, что надо было заехать в стойбище (подле него же проезжали), поговорить со стариками. Убедить их, возможно, выслушать добрый совет...
Была же у старого человека причина лечь на взрывчатку, чтобы ценой своей жизни попытаться отвратить взрыв...

И прораб, взяв шнур, воткнул горящий конец в землю
— потушил. «Вставай, — сказал, — не будем взрывать».
— Вынул из-под старика шнур с капсюлем на конце. Аксакал ослаб от нервного перенапряжения, понимая,
что был в руках у смерти.
Усадили его молодые казахи на лошадь. Уехали.
Прораб воочию увидел, какая бывает самопожертвенность.
И после не раз убеждался, что она может быть только у людей с высокой нравственностью, с чистой совестью, искренне любящих свою родину, свой народ... Такие люди, действительно, способны положить жизнь свою «за други своя». Хороший урок преподал ему аксакал.
И неприятный осадок остался в душе от бездушности своих рабочих-взрывников. С того случая и началось в душе его как-то само собой происходящее деление людей по библейским меркам.