В 1983 году — в первый год работы заместителем председателя карагандинского облисполкома — Леониду Константиновичу пришлось близко столкнуться с шахтерами в критической обстановке. В этой (нештатной) ситуации он узнал их как людей самоотверженных, крепко спаянных меж собой.

В шахту «50 лет Октября» он ранее спускался не раз. Выдавала она на гора 3,5 миллиона тонн угля в год. Длина ее штолен, штреков, забоев в общей сложности составляла 180 км — столько же, сколько московское метро. Это была по тем временам самая современная шахта, с отличным социальным блоком. Заступая на смену, шахтеры складывали одежду в контейнеры, нажимали кнопку, пневматика уносила контейнеры, взамен приходили другие со спецодеждой.

Первому заместителю председателя облисполкома, как профессиональному инженеру, всё это было любопытно, интересно с технической стороны.
В своем рабочем кабинете первый заместитель председателя облисполкома засиживался допоздна. Услышав необычный шум на улице и увидев в окно проносящиеся с воем сирены красные горноспасательные машины, поначалу подумал, что идет учение — оно проходило на шахтах регулярно. Но вскоре позвонил председатель облисполкома: «Леонид Константинович, на пятидесятой крупная авария. С шахтой уже нет связи».
Были жесткие правила, когда на шахте случалась авария, ее отрезали от внешнего мира. Подъезды к ней перекрывались нарядами милиции. Людей, которые там находились, без особого разрешения не выпускали, въехавшим туда тоже не было свободного выезда. Почти полная блокада.

Первый заместитель председателя облисполкома приехал на шахту, когда должна была заступать четвертая, ночная, смена.
Поднялся в кабинет директора. Там уже работает штаб по ликвидации аварии. Задействован телефон ВЧ — связь с правительством. На столе развернуты технические карты. Определен характер аварии: взорвался метан в одном из забоев и начался пожар. В рабочей смене забоя — около шестидесяти человек. Естественно, что выйти из этого забоя люди не смогли... Шахтеры, как правило, когда работают, спасательные средства (приборы) отцепляют и складывают где-либо в стороне, потому как они мешают работать.

И когда случается выброс метана — при большой его концентрации — шахтеры просто не успевают добежать до спасательного оборудования, засыпают на ходу (смерть не мучительная в сравнении с подводниками, которые остались живы после взрывов на подлодке «Курск» и умирали в стальном склепе несколько суток... Не приведи Бог никому больше такого!)...

Только два самых опытных шахтера, притом работавшие в отдаленной части забоя, когда услышали хлопок и увидели воспламенение, тотчас бросились бежать по штреку на свежую струю воздуха, остались живы. Остальные, вероятно, погибли, не только не успев что-то сделать для своего спасения, но и не осознав, что произошло.

В штабе, как всегда в таких случаях, суета, споры: как и что делать? Как отсечь от других штреков аварийный, чтобы пожар не распространялся? К беде люди никогда полностью готовы не бывают.

Шахтеры ждут. Они в блоке, где переодеваются смены, их там две: закончившая работу, поднявшись из не пострадавших забоев, и приехавшая на работу. Эти две тысячи встревоженных людей ждут объяснения: что произошло?.. Начальство пробегает мимо — директор шахты, его заместители, секретари обкома, — но ничего не объясняет людям.
Леонид Полежаев говорит секретарю обкома: «Александр Гаврилович, надо как-то людям пояснить... волнуются...»

Секретарь оглядел всех, собравшихся в штабе, остановил взгляд на его лице:
«Иди к людям, Леонид Константинович. Лучше тебя никто с ними не умеет разговаривать».

Тот плечами недоуменно передернул:
«Что вы, Александр Гаврилович, я же не шахтер. Я их языка не знаю».
Секретарь приказным тоном: «Иди. Найдешь...»
Предложение шахтеров показалось Леониду Константиновичу разумным. Он заверил: «Хорошо. Я сделаю это...»

Поднялся наверх, передал просьбу шахтеров секретарю обкома. Пока секретарь обдумывал его предложение, спасатели — на дыбы: «Зачем нам шахтеры?! Наши люди опытные. С шахтерами суета одна будет. Мешать только друг дружке будем».
Мешкает секретарь с решением. Полежаев ему: «Александр Гаврилович, надо дать шахтерам возможность принять участие в спасательных работах».

Пошел. Кабинет директора, где работает штаб, на третьем этаже, блок с шахтерами — на первом.
Это помещение длиной сто пятьдесят метров, шириной где-то тридцать заполнено людьми. Поднялся на подиум. Видно всех. Люди повернули к нему выжидательно-суровые лица.

Он молчит, не знает, что сказать. Молчат и шахтеры.

Несколько секунд, минут ли длилось это молчание — он не осознавал — время стало каким-то непонятным. Когда такая напряженная гробовая тишина, время теряет свой обычный ход.

Наконец сказал: «.. .Сколько там и какой характер — никто не знает... Сейчас мы вас, обе смены, будем развозить по домам...»
Тишина. Никакой реакции.

Затем к нему продвигаются два человека. Один назвал себя начальником участка. Другой — бригадиром. Первый говорит: «Разрешите нам организовать свои спасательные бригады. И оставить здесь людей, которые будут заниматься спасением шахтеров».
Леонид Константинович уже знает, что у шахтеров первая заповедь: вытащить своих товарищей из-под обвала, из огня... Они не всегда доверяют спасателям, потому что те работают «формально». Могут и залить погибших, и завалить в отвале. Они не знают тех людей, которые там остались. Шахтеры знают своих товарищей, терпящих бедствие: если он не спасет сегодня кого-то, его не спасет завтра кто-то другой.

У шахтеров, как уже сказано, священный долг — вытащить из завала, из огня своих товарищей. Они не любят доверять это дело другим.
«Поэтому, — говорит уже бригадир, — передайте руководству, что мы организуем свои бригады. Через полчаса-час переоденемся... Пусть нам дадут участок работы. Мы будем спускаться в забой и участвовать в ликвидации аварии».

Тот как-то вдруг решительно соглашается: «Всё. Никаких разговоров. Пусть работают и шахтерские бригады».
Шахтеры не участвовали в разборке завалов, в других каких-либо технических работах. Они доставали из аварийного забоя и поднимали на поверхность своих погибших ребят.

Подняли 55 трупов...

Дальше процедура тоже не из очень приятных: организация похорон.
Среди погибших — люди разных национальностей. Хоронить надо по разным обычаям, обрядам. Родственники некоторых хотели бы похоронить своих на родине. Чеченец погибший был, уроженец Грозного. Пришлось отправлять его на родину, в Грозный. И предоставить, в соответствии с постановлением союзного правительства, квартиру его семье.

Потом были встречи с родными погибших. Надо было выслушивать их просьбы и пожелания... Много пришлось услышать такого, что заставляет не очень хорошо думать о человеке. Но было и другое. Пришел пожилой мужчина, бывший шахтер. У него погиб сын. Зайдя в зал, где заседала комиссия (Полежаев был ее членом), поздоровавшись с поклоном, старый шахтер поблагодарил комиссию за организацию похорон, пожелал, чтобы государство оказало достойную материальную помощь всем другим семьям погибших.

О себе сказал: «Лично мне ничего не надо. Я ни в чем не нуждаюсь».
Другие приходили с записанными на бумагу перечнями требований. Сколько надо ковров. Какой хочет получить телевизор. Из скольки комнат должна быть выделена квартира... В те же несколько дней, как никогда больше, познал Полежаев, сколь многообразен нравственный облик людей. И всё же чувство сострадания к терпящим бедствие людям ни на йоту не убавилось.