Держали корову с ласковым именем Дочка. Отец шутил: «Майкой ее звать — вернее. Молоком семью кормит и, считай, сама себя содержит, мается ради нас». Корова была крупная, высокоудойная, ходила в упряжке. Близ Городища давали железнодорожникам землю под картошку. Корова возила своих хозяев на посадку картофеля. Осенью перевозила с ними выращенный урожай. Телега тоже была самодельной. Деревянный остов ее стоял на сборных колесах: передние — деревянные, задние — железные.
Ездили на Дочке на покос.

Сено отец косил близ аула Кайбогар.
Сенокос в памяти Леонида оставил неизгладимые, сказочно-красивые воспоминания.
Выезжали на него рано утром. Отец в передке телеги, держа в руках вожжи, легонько постегивал корову прутиком. Лёва глазел по сторонам. Ехали поначалу улицей пригорода: в сухую погоду пыльной и тряской, в дождливую невероятно грязной. Этой грязи можно было дать «знак качества». Никогда после за всю жизнь он не встречал такой липкой, трудно смываемой с ног или обуви грязи.

Но выводила эта улица в прекрасный мир природы. За двумя рядами ее домов и домишек, державшихся как бы друг за друга сплошными заборчиками, сооруженными из разного подручного материала: обрезков досок, горбыля, лоскутьев ржавой жести, кусков проволоки (были и добротные, из теса изгороди), луга с пасущимися овцами, козами, коровами; гоготали на них большие стаи серых и белых домашних гусей. Далее шел лес. Неспешно проплывают рядом с телегой белоствольные искривленные с черными коростами близ корня березы, выше — зеленые кроны их шелестят густой листвой.

От луга и леса веет приятной свежестью, наносит не передаваемые словами запахи. А с чем можно сравнить пряный дух свежескошенной травы?! У отца была большая «десятилинейная» литовка. Ка-а-ак махнет...

Дрогнет трава головками — белыми, синими, желтыми, — как бы в недоуменном испуге, что вдруг отделили ее от корней. В ту же секунду, поклонившись в последний раз родному полю, свалится на землю и, подхваченная пяткой косы, уложится в высокий рыхлый валок к собратьям своим.

Захватывающе пахучи и валки подсушенной травы, шуршащие под граблями, когда сгребали их в кучки. Отец насаживал несколько таких кучек на вилы, поднимал огромный навильник — теперь уже не травы, душистого сена. Пласт его укрывал отца от головы до колен. Отец быстро нес навильник в нужное место, скидывал... Ставил копну за копной.
Вечером — костер из сухого хвороста. Мечется пламя, уносясь в небо сизо-пепельным дымком. Булькает в котелке, подвешенном над костром, похлебка. Как вкусна она, пахнущая дымом!

К закату солнца приходили казахские ребятишки из соседнего аула. Играли с ними в костяшки-бабки (надкопытные кости лошадей или крупного рогатого скота). Сидели тесно у костра. Ели все из одной большой глиняной чашки похлебку. Гости из аула уходили домой, когда землю накрывала густая тьма, в небе ярко горели крупные мигающие звезды.

Спали в шалаше. По небольшой округе было разбросано несколько таких же шалашей других покосчиков. И там горели костры. Некоторые — дольше ихнего. Оттуда доносились говор, смех. Лёву тянуло к соседним кострам. Отец не пускал. Расстилал в шалаше старую железнодорожную шинель. В изголовье — охапку сена. Одеяло
— свободная пола той же шинели. И Лёва проваливался в глубокий сон, со счастливой улыбкой, успев лишь подумать, что завтра с восходом солнца повторится-продолжится эта чудесная пора...

Он еще плохо осознавал, как тяжело живет народ, какие невзгоды переносит, из какой нужды-бедности выбивается, выращивая в каждой семье, не считая за обузу, по пять-шесть, а то и до десятка ребятишек. Выжили сами, вырастили детей, вывели, как тогда говорили, всех их в люди.

После, будучи уже губернатором области, вспоминая, сравнивал свое детство, труд своих родителей, их житье-бытье с сегодняшним (хотя жили они тогда много благополучнее почти всех своих соседей. Железнодорожники получали неплохую зарплату, паек, который отец не съедал: приносил из поездки домой то кусок колбасы, то что-либо другое из съестного).

Быстро забыли люди старшего поколения, охающие: «Ох, как хорошо мы жили!» — свои великие мучения, холод и голод, которые терпеливо сносили. Тот труд, почти непосильный и дармовой, особенно в колхозах... Им бы учить сегодняшнюю молодежь своему терпению, стойкости; передавать свои трудовые и другие навыки... — И осаживал себя: «Пусть никогда не повторится пройденный старшим поколением путь! Никогда!»